Приближение (1-4)
Мне наконец-то кажется, что я начинаю в первом приближении понимать, что именно я делал десять последних лет: называя, не называя, придумывая заново всем известное, — подбирая обоснование своего коллажа (назовем это пока так — коллаж).
Приближение 1
Вечер. Зима. На улице морозы. На полу в комнате, в полутьме, — десятки распечатанных снимков. Опрокинутая напольная лампа выхватывает части случайно перекрытых друг другом кадров: лицо полузакрыто диковатым кустом с берега, из него вырастает мост и делит город, существующий только в моей голове.
Кости брошены. А игрок из меня никакой.
Я на полу, снимки вокруг: люди, места, времена.
Разность людей, мест и времени. Тогда я поступал без мыслей, без слов: руки брали один отпечаток и тут же, за ним — второй. Руки двигались вслед глазам.
И простое, понятное желание: взять один момент съемки, чем-то все еще важный тебе, взять другой — тоже важный, но иной, — и сложить их так, как я вижу их в своей голове: они одновременно есть, и, как только я всматриваюсь в один, проявляется другой.
Память как пена.
У меня — только руки, только распечатанные фотографии. И я не знаю, как это назвать. Я поднимаю один снимок из пены памяти и складываю со вторым. Пока просто рядом.
Уже не игра в кости, хотел бы сказать — сейчас.
А тогда: я соединяю их. Усилием воли. Не задаваясь вопросом — чьей.
Приближение 2
Берег первый. На него мы все опоздали. Утро. Мы развешиваем выставку снимков: от трубы до трубы, от узла до узла бельевой веревки. От снимка до снимка. От тебя до меня.
От каждого к каждому. И автопортрет я окунаю в воду, он норовит — уплыть. Ваши руки — удержат. Мои — запомнят в кадре. Берег другой стороны.
Вы, чьи руки еще в воде, еще на моем портрете, в оседающей мути песка, вы — на снимках, лежащих в снегу. К которому так вовремя опоздали, идя долгим берегом, другой стороной лета.
И следы продавливаются в корке льда, разбегаясь по бумаге, направляя смотрящего — вслед вам, все еще не дошедшим, непонятно куда идущим.
И уже — весна, третий по счету берег.
Покосившаяся беседка с надписью над входом «РАЙ», под прогнившим полом волна бьется в деревянной клетке почерневших свай.
На веревке — раскачиваешься ты, запертый четырьмя углами зимы, ограниченный островом во льду. На доске — раскачиваешься ты, балансируя над водой, рядом — рвущийся улететь снимок тебя, не вернувшегося с острова и зимы.
Вас — двое. Я делаю снимок. Может, для осени, а может, и лета чьего-то века. Теперь вас — трое. Ты смотришь теперь на меня и на тех, кто еще не дошел до «РАЯ».
На первый берег — все еще опаздывают четверо. Скольких нас, скольких из нас — увидел и видит четвертый? Тот, на который — успели. И с которого — не уйдем.
Приближение 3
Взгляд одного — ребенком скачет. Со светлого — на одной ноге, на темное — уже на двух.
Добирается до неба, сплетенного с проволокой. Выпрыгивая за лестницу пальцев и клавиш. Взгляд его — будет свободен еще до того, как успокоится лист забытого им коллажа.
Взгляд другого — считает стежки неумелого шва швеи: между солнцем, как невозможностью, и дырой, невозможным концом всего, между Вторым арлекином и Первым — убегающими в никуда. Карнавал не прошел.
Взгляд третьего — упирается в стену, в ней ведь я встроил лаз. Бьется он, то ли слеп, то ли зряч: в перекрестие дерева и окна. И уходит. Выбирает спуститься вниз. Не туда. И скрывается от меня. Обжитой и привычный мне ящик — выдвижной, с головы, вырастающей из коры, — остается без постояльца.
Мне задали задачу: «Сколько должно смотреть на коллаж?»
Я ответил и повторил: «…пока не родится история…». Этот мысленный гвоздь уже приставлен к руке и столбу.
А внутри — одинаково тошно от взгляда троих, четырех и пяти.
Говорил тот, что был мной: «…пока не родится…».
Я смотрел на людей. Обещал. Не назвал. Не сказал.
И тут, в темной комнате головы, проявляется пошлость, на фотобумаге фабрики «Честность». И ее не засветишь. И она — не «сейчас». Она и была тобой: частью мыслимого тебя, все еще — занесшего руку над гвоздем и собственной рукой, привязанной крепко, от столба не убрать, не снять «преступника и вора». На окраине той дороги: впереди, позади — череда таких, как я.
Убеждал тот, что был мной: «…финальная сборка коллажа никогда не означает его завершение…».
Взгляд человека свободного, чтобы бить, — мерит угол и силу.
Подытоживал тот, не я: «…коллаж завершен тогда и только тогда, когда зритель видит и мыслит собой коллажи…».
Взгляд того, кто не может встать, ограничен — рукой, молотком и небом.
Мышцы напряжены.
Приближение 4
Вот человек. Вот он смотрит. Через детскую игрушку — разглядывает старый слайд. На нем город, который он бы узнал, родись раньше на двадцать лет. Улыбка рожденного словно бы в двух временах. Не знаю, не настолько знакомы: какое из них ему ближе.
Вот пятиэтажки серого кирпича. Вот двор, и воздух в нем, выше второго этажа — все одно, что небо: от кухни до кухни соседских домов. Вот детский резиновый мяч — по центру двора, бликует на солнце на временной своей орбите на небе меж кухонь.
Снимок.
И знакомый тебе человек смотрит на город, опоздавший к его рождению. В то детство, которое — было.
И мяч, бывший у многих, в историческую эпоху выбивания друга из круга, забивания гола, неумелой подачи через сетку забора.
Два снимка рядом. Каждый — жертва соединения. Сопротивление в моей голове, в пальцах, в линиях — сопряжения.
Я всё. Мне. Кажется, я собрал.
Теперь: незнакомый еще персонаж. Смотрит. Разглядывает в умозрительном устройстве.
С улыбкой от узнавания. Из своих тридцати пяти — в свои семь или восемь. Свой мяч. Свой результат подачи: ускорение, равное первой и дворовой.
Монтаж.
Коллаж?
Неопределенно. Не названо. Не проговорено.
Вот я. Без мяча и двора. Я, как — семьдесят случаев монтажа.
Вот человек, смотревший на город, — он смотрит на книгу, на лист с персонажем и детством.
Вот книга. В ней: я попытался быть. От Альфы и до Омеги. От мяча до дырявого солнца посреди карнавала.
И он, человек, смотрит.
Смотрит.
Смотрит и на меня, подмечая мой взгляд, мое недовольство: «Недостаточностью себя».
И спрашивает с иронией и добротой: «Сколь долго же должно — смотреть на коллаж?»
июнь 2026