Я пытаюсь оглянуться на все, что было со мной, во мне, из-за меня. Но это не то же самое, что обернуться и посмотреть, кто остался за спиной. Я обращаюсь к прошлому и не знаю, куда смотреть: влево, вправо, вперед. Не выходит отделить прошлое — оно все еще длится. Плотным потоком, падающим с высокого порога. До него вода была спокойна. До меня. А здесь — ударяется о камни, перемешивается, бурлит, пенится, и потом, успокаиваясь, тихо доходит до следующего порога. После меня.

В уже ускорившемся потоке еще плотной, не разбившейся на тысячи струй воды — мне до сих пор четыре года, и там — то же самое лето, полдень, мы с мамой на глинистом, вытоптанном берегу степной реки и отец посреди реки.

По обе стороны от пляжа, на котором кроме нас никого, заросли камыша скрывают простор, мы словно в комнате, перед нами, от пляжа, прямо — широкий выход к большой воде, туда уплывают взрослые и порой так далеко, что оставшимся на берегу их почти не видать.

Вода, нагретая на мелководье, желтая, плотная и, кажется, гладкая на ощупь, ударялась о низенький берег, чавкала: сытно и довольно.

Отец плыл уже далеко, я вглядывался, ждал, когда посмотрит на нас, помашет, крикнет, но он молчал, видно лишь было, как взлетают, и слышно, как погружаются его руки.

Я спустился к воде, туда, где даже мне по щиколотку, иду, а подошвы скользят по дну, руки расставляю в стороны, не удерживаюсь, нога покатилась, кажется, что река, а не я — накренилась, а я сейчас лечу над рекой. Вода была в глазах, во рту, я сглотнул, выпил, вдохнул ее, закашлялся, приподнялся и сел.

Мама собиралась уже лечь на расстеленное полотенце, но не отпускала меня взглядом:

— Дальше ни-ни… — сказала она, смешно нахмурившись.

Я протер глаза, я хотел показать, что это не слезы, а вода. Желтое живое одеяло без устали накатывало на меня, добегая до берега, до мамы (уже прикрывшей глаза и подставившей лицо полуденному солнцу), и отступало ближе к серовато-голубому, холодному по виду потоку, ближе к отцу.

Стрекоза с камыша видела меня. Потянулся и спугнул. Взлетела над берегом и унеслась над водой. Теперь на воде никого. 

Огляделся: дыра, вымытая прибоем, точно нора. Может, там рак? Спит и ночи ждет. Или не спит. Кажется, видятся выступающие лапы, похожие на корешки.

Набрав с глубины полную горсть жидковатой глины, повернулся к берегу и выдавил из кулачка на сухую проплешину пляжа первую фигуру: голова, туловище и ноги. Трудно давались руки, мои пять растопыренных глиняных пальцев оказывались больше самого человечка.

А на моих плечах вода высыхала светловатой пленкой и лопалась, когда я, устав от работы, разжал ладонь и развел пальцы в стороны, чтоб ладонь — как Солнце, а пальцы — как лучи.