На самом деле ведь движимо всё, но мне не увидеть, не успеть. Могу лишь из года в год наблюдать, как река покрывается льдом, как вскрывается он, как повисает, порой, между небом и землей.

Но «год за годом», а так и не дошел ни до одного из островов. Останавливался, когда расстояния «дойти» и «вернуться» оказывались почти равны. И на плашку весов ссыпался невесомый страх. В своем словаре: подменял невесомый довесок – усталостью от бесцельности.

А что острова? Каждый – меньше, чем год назад. Через сколько-то зим останутся призраками на картах, именами без тел, целью без координат.

Ты пройдешь. Не заметишь. 

Но отмотать бы несколько строк назад, отмотать бы подобранные мной слова, подменяющие меня.

Лед. Не был он никогда той преградой, что стремишься пробить и забраться в нутро (до живого добраться и в мертвое обратить). Не был он материалом в руках (не приучены руки: ни строить, ни из мертвого создавать «как живое»).

Но он мог стать – пастью выдуманного льва, мог встретиться – тремя паломниками в снегах, мог и рассыпаться полем испуганных лиц.

А ты просто был рядом: без боязни протягивал руку льву, пытался понять, куда смотрит паломник и старательно обходил поле вмерзшего крика.

Лед. Он позволил забыть на три с лишним десятка лет о десяти подростках, пересекающих озеро по чистому льду. Молчаливых, прячущих взгляды, не идущих рядом, но идущих вместе, прислушивающихся к легкому треску разбегающихся паутин очередного шага. Еще не подобраны мной слова, еще страх оставался собой.

Мы дошли. 

Я пишу об этом сейчас. Я оглядываюсь на остальных. Мне кажется, слышу: как оставляем следы во льду. Мне кажется, вижу: на том берегу десять ребят, тогда дошедших, смотрят на озеро, выглядывая себя.