По пути к портрету

1. «Ты в своей комнате. В свои восемь лет от роду. Посмотри на неё. Что важного для тебя в этой комнате?»

Я знаю, что не помню её по-настоящему. Она — фантом, она — всплеск ассоциативных связей. Не осталось ни места, ни наполнения. Нет большинства людей, что по утрам входили и будили тебя в школу. Нет ни стен, ни остова.

Что именно я найду, «воссоздав» Место начала меня? Я помню стены, мебель, пыль и затерянные за кроватью обёртки от конфет, но чего стоят детали без действия, без состояния и ощущения жизни, без людей, создававших её? Где все они, где всё оно? В памяти — слепки по людям, неполные и неживые. Не восполню Место деталями: их как будто бы не было. Не вспомню людей живыми.

Что же я в итоге нашёл? Вижу сейчас — необязательность самого моего присутствия. Может, данная комната — ложный ход, ошибка выбора и тупик. Может, у настоящего Места нет ни стен, ни остова, но есть — «все времена меня».

Многих просил «вернуться в свою Комнату» — с этого мы начинали серии портретов. «Точка входа». Я называл её «Комната "Альфа"». Я давал людям минуту: «Закройте глаза, представьте, что вы сидите в ней, оглядитесь».

Теперь — оглянусь я.

«Точка входа» — как «Точка выхода».

2.«Подумай о том, на кого тебе хотелось ровняться».

Кто-то стоит на плечах Титанов мысли и текста. А кто-то лишь чувствует сотрясение земли под ногами и понимает, что это эхо их поступи, пришедшее издалека. О титанах все говорят, все показывают тебе их снимки: удивительное дело, кажется, будто бы они не сильно выше и уже не намного старше, почти такие, как ты, просто неизвестные тебе люди — но это всё обман перспективы. Смотря на снимок амёбы, смотря на снимок звезды — не станешь же утверждать равенство масштабов с собой.

Слышишь эхо титанов — оно доносится издалека времени и места, не разобрать сути. Потом кто-то скажет: услышал и понял. Можешь поверить, можешь довериться чужому слуху и слову, можешь. А можешь вдруг осознать, как собственным шумом подражаешь тому, что, казалось, ты слышишь.

Говорят: всё реже слышна их поступь. Твоя-то земля под твоими ногами давно спокойна. В детстве, кажется, чувствовал: босыми подошвами, прижатыми ладонями, приложенным ухом — как ступают далеко-далеко, и сам старался ступать неизвестным — в такт. Шёл не за ними, не их дорогой, а своей — и вместе с ними, со всеми.

В какое будущее ступали. В это ли?

Конечно же, первоначальный вопрос был о другом, о других. О живших, вероятно, бок о бок, о достижимом, о важности близкого, о величине незначительного.

Вопрос оптики. Какой стороной линзы (самим собой) ты смотришь сейчас на себя. Вопрос прикосновения твоей ладони. К земле или к чьей-то ладони.

3. «Ты через десять лет, в три слова».

Когда-то этот вполне формальный вопрос мог вызвать неловкость вскрытия неоправданных амбиций, обнажить ожидания движения «из» и «в», заставлял представлять движение линейно — из точки «А» в точку «Б». Но откровенно говоря, сейчас уже почти ясно — из ниоткуда в никуда.

Вспомню ли я точно, каким я видел себя-нынешнего десять лет назад? С каким чувством не-я пытался глянуть мельком на Место и Время, где я, по мнению незнакомца, похожего на меня, должно было мне находиться (где Пункт моего назначения?), что должно мне было ныне делать («во имя» или «против»), любить (он знал — кого), что-то беречь или, может, забыть. Я не «не помню» ответов незнакомца обо мне, я, скорее, «не знаю». А незнакомец уже не расскажет.

Я спрашивал человека перед камерой: «Ты — через десять лет. В три слова».

И в своей простоте, не задумываясь о себе, считал необходимым для портрета, чтобы они оглянулись на себя.

Всегда оправдывал молчание при съёмке — мне не неизвестны ничьи ответы (три или больше слов). И теперь ловлю себя на обмане, бью по своей воровской руке: их эмоции, их чувства, выходящие на поверхность через сжатые веки или растерянно раскрытые глаза, через лёгкие штрихи на скулах и губах, через сплетение пальцев, через силу и слабость их сомкнутости — и это всё, запечатлённое мной, — их ответы. Разве теперь это по-настоящему потаённое? Я оправдывал себя «честностью и живостью портрета», оправдывал, что, смотря на «себя — тогда, в неизвестном десятилетии», они видят прежде всего то, что им по-настоящему важно сейчас. Не предсказание, не проекция и не проектирование, а взгляд на своё Настоящее. Задача, не проговариваемая напрямую, — как «открытие самого героя» (предполагаемое в этот раз и далее и далее).

Я без камеры, давно пылится она на полке. Я печатаю этот вопрос себе.

Почему же я? Почему же с ответом пасую сам?

Что там, со взглядом себя на Себя, со взглядом на Настоящее?

Где тут — я?

И какое оно — оно?

4.«Зеркало. Ты смотришь сейчас не в зеркало, а через стекло. Там, за стеклом, человек; он как две капли воды похож на тебя, но вы не знакомы. Ты можешь минуту смотреть на него, ты можешь взаимодействовать с ним через стекло (не вербально). Тебе важно постараться за минуту понять: что это за человек по ту сторону стекла?»

Минута для понимания. Уже идёт.

Задача состоит минимум из трёх частей.

Первая — низвергнуть Зеркало до степени прозрачного Стекла. «Размагничивание» таинства отражения — отметаем наслоение культуры зеркал.

Минута продолжает убывать.

Вторая — ради следующего портрета: герой портрета стоит у зеркала, а посмотрев «сквозь», по моей просьбе, должен разглядеть за стеклом — не себя. Двойника? Доппельгангера? Лучшую версию себя? Или кого-то чужого? (Исключает ли одно другое в самом Незнакомце?)

Мне, фотографу, эта минута — долгая. Кадры следуют друг за другом: кто из них, двоих, на этом, а кто на следующем?

Я хотел бы надеяться, что человек по эту сторону Стекла, с портретистом за своей спиной, воспринимает себя и Его как двух людей. Мне важна не инсценировка отстранения, а действительная попытка — будучи единым в Целом, реализовать возможность для двух Незнакомцев увидеть друг друга.

Узнавание с щепоткой удивления от степени привычности лица и неизвестностью его сути. Насколько долга минута для Них обоих?

Когда-то давно друзья показали мне видеозапись проводника, приносившего им чай в купе. Горячий чай в холодном поезде посреди неизвестной мне заснеженной степи. Человек в телогрейке, с измотанным взглядом и каким-то б/у-шным, моим лицом. До степени сличения — я. В вагоне, в степи, со стаканами чая — но ведь точно не я.

Смотрел на экран, на «стоп-кадр», и тогда я молча себя успокоил: «Кажется, старше меня. Кажется, это не мой итог».

Что пугает сейчас — нет ощущения Отражения, нет ощущения себя.

Минута уже на исходе. Иногда они останавливают себя сами (кто именно?). Иногда их останавливаю я, человек за спиной.

Третья — попытаться понять Незнакомца (конечно, самого себя, но об этом я умалчиваю; это должен понять он сам — герой портрета).

Стоит ли говорить, что я сам никогда ещё не вставал у Стекла? Проводник ещё не поставил твой чай на свой стол.

Минута прошла. Завершена?

А фотограф в очередной раз отражается за спиной и рушит кадр из тех двоих, становясь третьим.

5.«Посмотри на самого близкого тебе человека». Да, этот человек — сейчас, в данном месте и времени — физически не присутствует. Нужно представить, что он рядом. Я прошу: «Посмотри так, чтобы потом, когда он увидит твой портрет, он смог понять — о чём он и для кого».

Герой портрета смотрит ему в глаза. Взгляд физически устремлён на камеру, на меня. Я почти уверен, я очень хочу быть уверенным, что в этот момент меня там как бы нет — я лишь химия и физика процесса запечатления. Слышу в своих написанных сейчас словах некую толику самолюбования: своего отсутствия, своей «неовеществлённости».

В собственных, так и не найденных (была опечатка — «ненадёжных») прямых ответах на достаточно прямые вопросы я всё это время пытаюсь по-настоящему понять сами вопросы — те, что много раз задавал стольким людям. «Посмотри на самого близкого тебе человека» — и я, не доверяющий себе, спрашиваю себя в ответ на свой же вопрос: «Не „Кто он?“, а „Когда?“».

Те, до кого можно дотянуться взглядом и прикоснуться мыслью — движением руки. Те, кто определяет Время, тебя, меня и себя (в том числе — через тебя). Те, для кого ты определяешь и то, и другое, и третье. А потом кто-то из вас сдвигается — и время его перестаёт быть твоим.

«Когда?».

Дорогой мой человек, ты читаешь это письмо, ты смотришь сейчас на меня. Надеюсь, ты видишь, как я всё так же смотрю на тебя.

И ещё.

«Посмотри на самого близкого тебе человека». Насколько им близок я — не физика света и записи, а как человек?

6.«Вспомни, проживи по-новому самый добрый момент за последние дни» (ничего не рассказывая, просто проживая).

Самый. Добрый. За последние дни. Вспомни. Проживи. По-новому.

Самый — это для кого?

Разные «красные» даты календаря — на каждом из нас. Риски на шкалах наших линеек всегда неточны.

Кажется, вторник, после пяти. Я только вернулся в город. И в первый час своего появления был переполнен осознанием: то ли нежности, то ли тёплой тоски к домам и людям. Что же стало после шести? С городом, мною и остальными людьми, так и не узнавшими, что я существую?

Добрый — это кому и от кого?

Может, самое большое добро в эти дни — это моё бездействие, моя не высказанная мысль. Или чей-то сторонний взгляд на меня, на тебя, на кого-то ещё. Или кошка твоя пришла и легла под бок — то ли согревая, то ли согреваясь.

Последние дни — отрывные календари. У кого-то они закончились в четверг. А кто-то в субботу утром снимает портрет и просит «прожить» самый добрый момент на этой неделе. Тогда, не тогда, когда ты спускался с вагона, смотрел на дома и людей. Да мало ли — город большой, миллионы календарей.

Проживи — такой вот нежданный подарок в субботу утром: если просят тебя «прожить» временной промежуток, наполненный добротой, помещая себя, сейчас, в событие, наполненное твоим пониманием добра.

И ведь: по-новому.

Это значит — уже новый, другой, следующий за тобой — ушедшим. В моём случае — возвращающимся домой, сошедшим с поезда, всё ещё не дошедшим до своего окна с фикусом и кошкой.

7. «Зеркало. За "стеклом" всё тот же Незнакомец, он "сверлит" тебя взглядом. В отличие от тебя, он знает о тебе всё, ты для него — "открытая книга", а ты всё ещё ничего о нём не знаешь. И он чего-то от тебя хочет. Посмотри на него, попытайся понять: "чего он от тебя ждёт?"»

«Дважды один» плюс «человек за спиной — третий».

Герой портрета, до которого я физически могу прикоснуться, но никогда этого не делаю: камера и мои руки / весь я — по договорённости могут оказаться в максимально допустимой близости, но до давления материи на пустоту — бесконечно далеко.

Личное пространство внутри процесса съёмки — совсем не то, в конечном итоге, о чём мы говорим с героем портрета в самом начале. Это не граница личного комфорта и внешнего мира. Это протяженность во времени, это вовлечённость в него близких и дальних людей, это все его места — разом, во все сбывшиеся и не сбывшиеся времена. И я включён в его личное пространство сейчас, я — не случайность и не ошибка (так мне хотелось думать о себе).

С какого, по счёту, вопроса герои портретов это чувствуют? Когда подоконник чужой комнаты перестаёт быть чужим, а окно не мешает смотреть вовне?

Впрочем, прямо сейчас взгляд героя ограничен взглядом Незнакомца. Никто, насколько помню, не избегал его глаз (условность, конечно, порой обманывает, снижая чувство опасности в ущерб честности). Не спрашивал их. И не спрошу об этом ни сейчас, ни после.

Оставляю право всем троим — ошибаться насчёт другого и себя, оставляю пространство — Между.

Незнакомец за стеклом. Ты (один из героев портретов, по эту сторону стекла) смотришь на него. Он смотрит на тебя. И ты пред ним — больше чем нагой. Ты — сама возможность восприятия и понимания: тебя (тобой, подобным тебе, чужим?). И вот от тебя, от Возможности, — чего-то ждут.

Повторюсь: оставляю право всем троим и тебе, дорогой мой человек, читающий этот наш текст, — ошибаться насчёт всякого другого и себя, оставляю Пространство — Между.

Пространство — возможности? Понимания или, всё же, — «побега»?

Ответ, может быть, он — на поверхности.

Вот только: стекла или зеркала?

8. «Тебе 8 лет. Вспомни своё любимое место, где ты любил бывать, место, которое не забылось. Представь, что ты сейчас там. Ты — взрослый. И там, с тобой, ты — 8-летний. Побудьте вместе, погуляйте вдвоём. Посмотри на него своими глазами взрослого. И пусть он, 8-летний, посмотрит на тебя — взрослого».

Если комната — ложный вход, и я не справился с архитектурой своей памяти, то что, если я попытаюсь в голове создать временное убежище: со мной-ребёнком-в-моей-голове и самим собой. Из чего твоё и моё убежище? Черно — без земли, без стен и горизонтов; мы ни стоим, ни летим, мы кружим вокруг общего центра, на расстоянии взгляда. Мы (они) в моей голове. Это кружение — не очередная ли попытка побега от прямого взгляда «себя на себя»? Вероятно — да. Замедлитесь. Замрите. Обретайте форму, обретайте точку в пространстве, станьте такими, какими я вас помню.

Восьмилетка — читавший книгу на ходу, сталкивающийся со столбом; восьмилетка — написавший первый свой текст в потаённый блокнот; восьмилетка — брошенный отцом в воду и так и не поплывший сам; восьмилетка — которому Марс был по пути до школы; восьмилетка, поставленный в угол, — ушедший в сюжет вязи восточного ковра и забывший о наказания; восьмилетка — не умевший завязать шнурки.

Восьмилетка — это тот, для которого я — взрослый, тот, что рядом с ним, на расстоянии взгляда; я — это одна из миллионов вариаций и единственно возможная из них; я — результат всех его выборов, действий и бездействий, преодоления и избегания, стремления «к» и стремления «от».

Я — «взрослый» — выполняющий роль того, кто «несёт ответственность»; я — «взрослый» — результат моих поисков, список потерь, что длиннее списка греческих кораблей; я — «взрослый» — вижу Марс теперь только в небе точкой, если вообще поднимаю голову; я — «взрослый» — научился завязывать шнурки, но не научился развязывать запутанные узлы ошибок. Я — тот, кто продолжает двигаться, сворачивать и петлять, тот, кто несёт в себе все возможные образы самого себя, и ему (мне) уже порой просто невыносимо нести их все. Какие-то были взяты на вырост, велики до сих пор, а какие-то истлели и лопаются в плечах.

Восьмилетка и я-взрослый всё ещё кружат.

Но я никак не могу увидеть одновременно обоих, их глазами — друг друга. Отчего-то кажется, это помогло бы понять, в чём именно различен взгляд каждого. Отчего-то мне кажется, это «различение» оптики — ключ.

Для этого взгляда, этих взглядов (его и его) у меня нет слова.

9. «У каждого из нас есть свой „не состоявшийся разговор“, он по ряду причин уже не состоится никогда или всё ещё не состоялся. Представь этого человека и разговор с ним несколькими фразами. Ну, или, если хотите, можете вдвоём помолчать».

Следуя логике ухода от ответа в предыдущих восьми вопросах, я продолжу уточнять самого себя — в вопросе к другому.

Девятый вопрос — один из трёх Невозможных.

Первый из них — с необязательностью моего присутствия в Комнате собственного детства.

Со вторым вы знакомитесь прямо сейчас.

Время третьего ещё не пришло. Фикус всё ещё ждёт, когда его польют. Эти три — нельзя миновать.

Без первого Невозможного невозможен второй, без двух предыдущих — третий. Без этих трёх невозможна сама идея пути: от первого вопроса к последнему, от первого портрета к финалу съёмки.

Итак, Невозможный — Второй, он про разговор или о молчании.

Всегда оправдывался: вопросы о прожитом мной, о том, что так или иначе проживают другие, вопросы, не сломавшие меня, — значит, могу предложить эту возможность личного ответа остальным (вот только почему же мне думалось, что кто-то проживает их впервые?).

Прожитое мной. Я, мне кажется, такой же, как вы все. Я тот, кто терял кого-то, теряет и продолжит терять. Я тот, кого обязательно забывают — каждую единицу нашего с вами времени, во все времена каждого из нас.

На самом деле я не смог ни с кем поговорить. 

В моём случае это могло быть прощание. А если прощают, то могут и проститься.

Я не смог и помолчать.

Ответ тела человека напротив моей фотокамеры (напротив меня) чаще был громче моего страха — страха ранить его «изнутри».

Вот человек во втором Невозможном вопросе. И, возможно, я понимаю, о чём он не расскажет, о чём он сейчас — в тишине. Жилы его суховатых рук, вцепившихся друг в друга, ходящие желваки и взгляд — не на меня. И портреты его — громки, выхваченные из тишины.

И я смирял гордыню фотографа. Я просто был рядом, когда было — точно «Нельзя».

Слёзы. Они были. И были они не всегда.

То ли боли, то ли грусти, то ли доброты и любви. Мне не дано было знать наверняка.

Слёзы я всегда оставлял только этой минуте и этому месту, только этому человеку-герою и тому, для кого они пролиты.

Они не цель и не средство, они не случайность и не необходимость — они данность. И рядом с ней я — рядом с человеком, рядом со всеми теми, с кем сам не говорил и не молчал.

Я назвал этот вопрос Невозможным. Противоречие? Разговор (а тело ведь почти не врёт) оказывался возможен в одной минуте, отмеренной моими часами на левой руке.

Нет противоречия в том, что сама Возможность встречи была рождена Невозможностью.

Противоречий, правда, полно в другом: как минимум в моём праве задавать такой вопрос.

10.«Зеркало как окно» задёрнуто шторой. За этой тканью — ты в твоём будущем, через много-много лет.

За шторой — неизвестность: моя или уже не моя, со мной или-таки без меня. 

Не дано узнать, оставаясь в бездействии. 

Моя рука ещё даже не поднята. Парализована.

Так ведь бывало и часто: 

Рука парализована перед открытием полученного письма, в нём всегда — чья-то чужая воля. Всегда есть соблазн не открывать. Всегда есть осознание последствий. И вот момент решения — паралич своей воли перед чужой, ещё неизвестной.

Рука парализована перед отправкой ответа на чужую волю. Уже ознакомился, уже согласился или не согласился, но подтвердил, стал ли точкой приложения силы, единицей статистики, инструментом чужого (но чуждого ли уже?) действия?

Рука парализована перед отправкой своего письма, в нём уже — твоя воля, чужая — для адресата. Ставишь ли ты Другого на место себя — не открывающего письмо?

Штора не тронута. Какого именно рода нынешний паралич? 

Чья воля сдерживает, а чья — возможно, ждёт.

Конечно же, есть ещё страх почувствовать себя героем любительского спектакля и доигрывать роль, убеждая себя в собственной честности.

«Чем честнее вы сами с собой, — повторял я на съёмках, — тем проще получить достойный портрет».

Штора ведь так и не тронута. Софиты слепят в моей голове.

Что в первую очередь видел герой портрета, отдёргивая её, каждый — в своё время? 

Там, за окном, по ту сторону от «их-сегодня»: чьё продолжение воли будет потом? 

Вдруг стоит за окном незнакомец? 

«Вагон. Телогрейка. Итог». 

Или там, под окном — безлюдный газон на месте дома, в котором сегодня будила кошка.

Пальцы вот они — слушаются. Я касаюсь самого края. 

Я наматываю на палец краешек шторы, она, на самом-то деле, кем-то забытый шарф. 

А за ним, за шарфом, за стеклом — кем-то забытый я.

В будущем, которое именно моё, даже если — без меня.

11.«Напиши короткое письмо важному для тебя человеку (может, и себе)».

Важным условием всегда объявлялось: текст скрыт от меня, фотографа, от любого смотрящего на снимок. В кадре — только событие письма. В кадре — лист с неразличимым текстом для неизвестного адресата.

В этой тихой комнате нас всегда больше двух. Скольких встретили там и тогда, в эти два часа длящейся фотосъёмки, в эти тринадцать минут — чаще всего безмолвных ответов.

Когда наступает момент понимания и определения Адресата?

Не «важного вам», а «важного в нём». Различие вертится на языке, как смысл, который, кажется, понимаешь, а имя ему — забыл.

Спрашивали ли герои портретов себя об Адресате безотносительно себя?

Я задаюсь этим вопросом впервые, до начала этого текста; он (вопрос) не рождался между задачей Другому и созданием кадра.

Но за вопросом следует вдруг внутреннее сопротивление.

Но ведь есть люди, чья важность обусловлена даже не фактом письма, а фактом самого твоего присутствия?

Человек — как безусловность необходимости.

Сопротивление — это личная память. У человека есть имя. Но имя его вам, читающим, не даст ничего.

Человек — как безусловная необходимость памяти.

Ежедневное всматривание в ту самую минуту, когда видел этого человека. Я говорил, стоя у приоткрытой двери: «До завтра», но человек не обернулся — по-мальчишески остриженный затылок, замершая худая шея. Человек, я почти уверен, услышал. Был ли ответ, расслышал ли его я?

Сейчас, когда пишу этот текст, мне кажется, понял: я ждал не самого привычного внимания к себе, я ждал явного его проявления — вполоборота лица.

А на завтра — завтра наступило только у меня.

Человек — как исходная точка меня.

Факт письма — здесь и сейчас. Герой портрета и герой письма, и я — совсем не герой самого себя.

Рядом со мной появлялся текст. Я видел. Я фотографировал — Состояние Письма к человеку. Я ждал предельной честности — в никогда не прочитанном мною тексте.

Чего я ждал от себя — там и тогда? Слово вертится на языке, но всё никак не вспомню смысла.

Иду ли сейчас, сам, к пределу, обозначенному Другим?

1. «Памятная вещь» — вспомни, почему она у тебя, и почувствуй: каково тебе с ней сейчас.

Прежний хозяин часов — остался за пределом конкретного часа. Две важные даты есть у всех, но редко запоминаем, в который час мы появились или ушли. Часы в коробке. Коробка, так вышло, на полке в моём доме.

Я давно пытаюсь вспомнить: когда именно начал отсчёт «до», когда перестал отсчёт «от». В детстве, даже если ты знаком с конечностью человека как живого в мире, думая о своей жизни, ты даже в своей смерти видишь прежде всего свою жизнь. А сейчас, у полки с коробкой, в которой остановленные часы, что я вижу в своей жизни? Что, если не саму жизнь?

Я на том этапе, когда поздно оправдывать своё бездействие «временем впереди», когда твой внутренний бухгалтер свёл дебет с кредитом, и чаще всего ты — «банкрот», когда твоё «не сделал» становится позой.

Те часы я попросил взаймы. Вставил батарейку. И они идут. На моей руке.

Интересно ли мне, вставит ли кто-то потом свою батарейку в эти уже не мои часы?

Мне — интересно.

И, если подумать, я в этом вопросе — «прежде всего про жизнь»?

13. «Представь утро дня, в котором тебя уже нет. Мир идёт дальше. Люди продолжают жить и заниматься повседневными делами. Но без тебя. Не надо представлять весь мир в этот момент. Сосредоточься на какой-то одной детали, одной вещи, одном деле, на том, что невозможно без твоего присутствия. У меня вот дома фикус, без меня его никто утром не польёт».

Этот вопрос к героям портретов появился сначала из одной минуты в прошлом, из собственной графоманской миниатюры, из, конечно же, вопроса, на который ты каждое утро стараешься не отвечать, поливая фикус и кормя кошку.

Первое: 

Прошедшая минута в давно прошедшем: поздний вечер позднего октября, безлюдье и темнота проселочной дороги, размытой дождём и разбитой машинами. Я чавкал ботинками по свежей ещё колее, в этой плотной, глухой тьме.

И тут, издалека, из-за невидимого поворота вывернула машина, рисуясь светом фар и заглушая мои шаги. Колея у нас была одна, дорога наклонялась и поднималась, свет рыскал, не находя преград, пока не нашёл меня. А я в этот момент, чувствуя скоротечную слепоту, с какой-то осязаемой правотой увидел, как свет этих фар проходит сквозь место, где я сейчас стою, — просто в этом месте и времени меня нет.

Я, конечно же, был, я успел отскочить в кювет, было мокро, скользко, глинисто и немного обидно за своё присутствие «здесь и сейчас». И было странно — не переставать всё ещё воспринимать это прохождение света сквозь «место-без-тебя».

Второе: 

Я собирался утром на работу. Очередное утро, очередного года. За окном, во дворе люди спешили по делам. Время шло — говорили часы на стене. Фикус стоял между мной, стеклом и торопливыми людьми, там, вовне моего дома. Я в очередной раз опаздывал. Небо мне виделось таким предельно чистым, до степени цвета, который я не берусь назвать. Я опаздывал. Но остановился у окна. Я представил: как это всё (дом с фикусом на подоконнике, с часами на стене, с кошкой на диване, с женщиной, держащей ребёнка за руку, во дворе, с пробегающей через детскую площадку дворнягой, с этим небом, полным чистоты, со всем этим городом, с землёй вокруг него, со всеми людьми) — они сдвинулись на частицу времени вперёд, без меня, сдвинулись и двинулись дальше. И всё, что двигалось по траектории за частицу времени «до», продолжило двигаться и «далее»: шаг ребёнка и всхлип от нежелания идти в «сад», собака, решившая пометить попутный куст, и небо, возможно, ставшее чище.

Мир — не сдвинулся без меня, мир продолжил движение. Без меня. И я, вдруг, не почувствовал одиночества. Это и было моим как бы «открытием» для самого себя. Не мог поделиться им ни с фикусом, ни с ребёнком, ни с уже убежавшей дворнягой. Записал миниатюру. Но, видимо, текст не поддался, видимо, не поддаётся и сейчас.

Третье: 

Казалось бы, избегая способа задать себе вопрос, гарантировано избегаешь встречи со своим ответом. Оттого я, каждое утро, каждого дня — торопился и опаздывал, поливая фикус и кормя кошку.

Пока ещё могу: поливать и кормить.