Вместо предисловия:

2020 год: Все нами прожита пандемия COVID-19. Я начал историю «Обитатели», в которой мир был выдуман так: «Там, вне дороги: поделённый, рассечённый мир, не имеющий пределов. Там — мешанина времен. И кажется: нельзя, невозможно, посмотреть на мир со стороны, окинуть его взглядом, присмотреться и увидеть разом».

Выдумано:

«Энифирь пыталась вспомнить сон. Сон ведь надо проговорить. Иначе — исчезнет. Иначе — упустит что-то важное. Важное? Энифирь потянула руку, нить, привязанная к запястью, натянулась. Привычно — подумала Энифирь. Привычно. Отчего она так решила? Энифирь ухватилась за нить. Сон. Не забыть бы о нём… Зябко. Дом холодный. Нить».

Прожито:

Шесть лет — достаточный ли это срок? Для осмысления. Для забывания. Для новой памяти: о месте, времени и о себе. Для новых приобретений, что суть потери. И потерь, что на поверку дают тебе что-то новое: не обязательно взамен утерянного, точно не в благодарность за соответствие своей роли, самому себе. Шесть лет. Достаточно ли ты прошел за эти годы маршрутов-повестей, создавая серии фотографий? Когда и каким он был (маршрут) — последний? И на который год из шести? Узнаваем ли ты сейчас теми, кто считал, что с тобою знаком? Это просто шесть лет. Это просто привычный ход жизни. Вот это-то и царапает — привычность такого хода вещей.

Но стараюсь, здесь и сейчас, вытянуть настоящую память (заведомо — ложь), крикнуть прямо в непреходящий сон своего «Я», накренить и уронить самое себя после условного пробуждения, тогда, когда падать — уже, может, больно и опасно, и не умеешь летать.

И еще ведь есть моя личная история, та, что длится. Что сама — повесть и сама маршрут. Я приступаю к воспоминанию маршрута, который тогда тебе казался — пройден. Каждое мысленное возвращение на пройденный тобой маршрут — всегда новый путь (беднее или богаче — не всегда очевидно). И не оттого ли ты избегал возвращаться, ограничивая себя общими контурами и устоявшимися внутренними клише, вторящим клише Других?

Выдумано:

«Надо взяться за рукоять и крутить Колесо. Крутить в сторону от Беды. Эркенер был уверен в своей правоте: брался за рукоять и протаптывал ход Колеса. Энкидон не спросил Эркенера: „Если ты от чьей-то Беды уводишь, значит, к чьей-то Беде ведёшь?“ И ещё не спросил тогда: „Откуда ты знаешь, в какой стороне Беда?“»

Прожито:

Это весна, шесть лет тому. Катастрофа, ещё оставаясь лишь «внешней», надвигалась с востока. Тысячи километров и недели до совершенно различных «пределов»: принятия и отрицания, стойкости; чьей-то жизни — знакомой и незнакомой.

Беда приходит на улицы, в циркуляры, в ритуалы, а кому-то приходит в дом. До определенного момента, пока это не коснулось лично тебя, твоих близких, это по большей части — страшная статистика, новостной фон: страшный и неприятный. Неудобства — не страшные, но неудобные. Пугала, вероятно, не статистика, пугала неизвестность и разрывность. И еще: неизвестность.

Выдумано:

«— Обидно, — решила Энифирь. — Обидно, если так.

Столько прошло зим в холодном доме. Столько зим, в которых они втроём могли быть вместе. Могли ждать, терпеть, не терпеть и не ждать. Могли знать. Или так думать: «мол, знаем». Могли и не делать ничего друг для друга. И чаще, чаще, — вспоминалось Энифирь, — чаще они соглашались с мыслью, что ещё всё успеют.

Никто не обернулся. Никого не окликнула. Они ушли. Длится верёвка. Голые ступни по голому полу. Отчего в комнате так мало яркого? Натяжение на запястье ослабло.»

Прожито:

Я не открываю этими строками ничего нового, но впервые за шесть лет, пройдя другие личные (и, возможно, личностные) катастрофы, я наконец перевожу это в слова. Мне казалось, об этом я уже всё (своё) рассказал через фотосерию пейзажей, так опрометчиво названную мной — «Пейзаж Ковида». Казалось, в дни пандемии — прямолинейно и неумно. Казалось, я услышал созвучие слов, напоминающее куда большую трагедию человека.

Выдумано:

«— Хорошо, — решил про себя Эстифон, не дождавшийся на следующий день никого, — это недолго. На седьмой день будет доктор.

— Но как мне его узнать? — спросил Эстифон у голых стен и закрытых больничных палат и пошёл хлорку искать для полов. Сегодня, когда Эстифон уже опять за порогом. Сегодня — среда. Пятьсот четырнадцатая от последнего вторника Эшкенпаза. Сегодня, сегодня к вечеру — поезд. Может быть, в нём, опаздывая к нужному дню, едет доктор, а Эфемтопл топит печь в вагоне, греет чай, и имя доктора для него уже не секрет».

Прожито:

К слову о побеге. Он начинался с фактического побега из дома на берег рукотворного моря.

На берег — без людей, в безопасное одиночество моего биологического тела, чтоб увидеть в пейзаже совсем иное одиночество.

Не так давно я в очередной раз рассказывал об этой серии и ставил себе задачу: «Ты должен быть правдив, и правда должна соответствовать твоему видению съёмки пейзажа как процесса-внутри-маршрута, как работы автора „там и тогда“, на маршруте — как связующего звена между своей личной историей, Пространством и Временем». Красивыми кажутся образы, даже ещё не мысли: о всепроникающей связности и измеримости Человека, Времени и Пространства.

Выдумано:

«— Что ты видишь? — спрашивал Эстифона отец, — указывая на обтёсанный Камень. — Смотри внимательней! — он проводил рукой по гранитным сколам. — Это будут его глаза.

Он, каменный человек, всё ещё слеп.
— Вот тут — его рот, — продолжал отец.
Он, каменный человек, безмолвен.
— Его руки.
Он бессилен.
— Грудина его. Он точно узнает и вдох, и выдох. Он будет дышать. Будет крепко стоять на ногах, цепко смотреть во всё. И отстаивать своё право, если только он будет прав. Я бы хотел, Эстифон, чтобы ты был как он.»

Прожито:

Попытаюсь отстраниться от своего «Я». В конце концов, если рассудить, тот «я» шестилетней давности настолько же близок мне, насколько и далёк (смотря что и как измерять). В вопросе зрителя: «Где же тут заявленная глубина?». Я могу вглядеться в снимок, иронично улыбнуться и, чуть заметно пожав плечами, подняв руки ладонями вверх, ответить: мол, мне (ему!) тогда просто не хватило мастерства. Только, всё же, прошу, не принимайте мой выбор (говорить о себе смотря вполоборота) за побег от ответственности, от самого себя (сколько будет ещё и различных других побегов?).

Выдумано:

«…Шаг. Шаг. Шаг. Вслед-вслед. Проваливаясь. Шаг. Проваливаясь. Шаг. Шаг. Перекатываясь. Ползком. Поднимаясь. Шаг, шаг, шаг. Шинель лежала, раскинув в стороны рукава, с пустым открытым нутром. От неё дальше всего четыре следа, и каждый последующий — мельче. Пятый — почти незаметен. Шестой — лишь касание. Белое небо просыпало снег на белое поле. И где-то там, позади, недавно чищенные пути — чёрными полосами рельс, прерывисто, по белому».

Прожито:

Итак, ты (я, но далее — только «ты») на берегу. Время года, когда город уже почти освободился от снега и льда.

Когда, тут у моря, что создано человеком, вода далеко отступила от линии прибоя, оставив после себя: между дном и небесной твердью льда — пустоту бескрайнего зала; оставив и уже оголенное дно, где твердь растоплена и отражает в луже общее небо.

Ты не решаешься вступить под этот купол зала — не столько от страха провала в скрытую пустоту, сколько от нежелания нарушать целостность свободы. И вот перед тобой след человека — решившегося, задолго до тебя, пройти пока твердь была крепка, пока, возможно, под твердью была вода, пока снег, нанесённый ветром, был бел и легок.

Так вот, след этот словно возникает из ниоткуда и теряется в проталинах вдалеке и на глубине. Хотя почему ты решил, что следы его возникли из пустоты? Почему ты не решил, что они заканчиваются пустотой?

Ты позже написал об этом в отдельной истории, не вспомнив о собственном кадре, и осознал это только сейчас: эти истории непрерывны, это тот самый случай, когда реальности Реального и Придуманного подталкивают к развитию друг друга, когда нить на запястье Энифирь помогает вспомнить, помогает дойти до порога, но должна быть сорвана, иначе его ей не переступить.

2020 - 14.03.2026